Сорок лет спустя. Трагедия на Чернобыльской АЭС

26 апреля исполняется сорок лет со дня аварии на Чернобыльской АЭС. Эта трагедия не только стала общей болью народов Советского Союза, она продемонстрировала единение людей. На ликвидацию последствий катастрофы они приехали со всех уголков страны. В их числе были и наши земляки. В настоящее время в городской общественной организации «Чернобыль» состоят двадцать восемь человек. Организацию возглавляет Лидия Артамонова. Сегодня она и еще двое новотроицких ликвидаторов – Виктор Наливкин и Николай Клюкин – поделятся с читателями газеты своими воспоминаниями о работе в зоне радиационного поражения.

Трудиться приходилось много...

– В Чернобыле я оказалась нежданно-негаданно, – вспоминает Лидия Васильевна. – В 1987 году я жила в Энергетике, трудилась на пуховязальном производстве. Однажды встретила у дома плачущую соседку, спросила «Что случилось?», а она говорит – дескать, в Чернобыль в командировку отправляют. А у нее – двое маленьких детей. Пожалела я ее, говорю: «Не расстраивайся, я вместо тебя поеду». Подумала: за две недели муж справится и с хозяйством, и с заботой о детях.

В Киев группу женщин, которым предстояло стать поварами, отправили на самолете, оттуда – с несколькими пересадками – на автобусах до Чернобыля. Наблюдая за сменой пейзажа за окнами, Лидия Васильевна не могла не заметить: яркая зелень так называемой чистой зоны постепенно «бледнела» из-за того, что радиационный фон возрастал.

– Несмотря на календарную весну, деревья и трава были желтыми и жухлыми, – продолжает Лидия Артамонова. – Порой казалось, что мы каким-то образом оказались на причудливо нарисованной картинке из сказочной книги. Особенно мне запомнилась такая сцена: одиноко стоящий посреди желто-оранжевой травы сельский дом, на соломенной крыше – большое гнездо и белоснежный журавль на фоне яркого, бирюзового неба.

Нас поселили в обычной пятиэтажке, которую уже успели переоборудовать под общежитие. А место работы – столовая для ликвидаторов – находилась в нескольких минутах ходьбы. Дорога лежала мимо продуктового магазина. Естественно, мы никогда не заходили внутрь. Но витрина привлекала наше внимание: в банках сока, в бутылках с газированной водой  скапливались мутные осадки. Мы понимали – так проявляла себя радиация. Ее повышенный уровень проявлялся еще и в невероятной свежести воздуха: дышать было очень легко.

Трудиться приходилось много: повара приступали к своим обязанностям с четырех утра – сначала разогревали электрические котлы, а потом – готовка, выдача комплексных обедов, уборка помещения и мытье посуды. Рядом с ними всегда были дозиметристы: продукты и уже готовые блюда, уровень заражения которых превышал допустимый уровень, тут же вывозились из столовой.

– Пауз в работе практически не было. Мы не всегда сами успевали покушать, – говорит Лидия Васильевна. – Я первые несколько дней вообще не спала, пока не втянулась в такой ритм работы. А чем лежать без сна, садилась у кухонных котлов и вязала ажурную паутинку. Это занятие меня всегда успокаивало. Да и в целом, мы с девчатами достаточно легко воспринимали нагрузку. Волноваться начали, когда выяснилось: наша командировка продлится в два раза больше, чем мы думали, из-за того, что новая смена поваров не успевает приехать в срок. Но, к счастью, в конце июня мы все уже были дома.

В зоне отчуждения

Виктор Наливкин отправился на ликвидацию последствий аварии на Чернобыльской АЭС в мае 1987 года, через несколько дней после своего тридцатипятилетнего юбилея. В то время мужчина трудился разливщиком стали в мартеновском цехе комбината. О самой аварии и ходе работ по ликвидации ее последствий ему было известно из телевизионных новостей и из газет.

– К тому времени я уже знал, что новотройчан отправляют в Чернобыль, и когда получил повестку в военкомат, то сразу понял, для чего это, – говорит Виктор Куприянович. – Я оказался в так называемой зоне отчуждения: наш палаточный лагерь располагался у села Ораное Иваньковского района, что в тридцати километрах от АЭС. Местность здесь была довольно живописной – высокие хвойные деревья, кустарники. Правда, нас на самом первом инструктаже предупредили, что собирать ягоды и грибы ни в коем случае нельзя.

Но чем ближе к АЭС, тем сильнее были заметны последствия аварии. Так, невдалеке от станции, с которой мы ежедневно отправлялись на работу, была березовая рощица. Вернее то, что от нее осталось – погибшие, почерневшие деревья.

Кстати, нам доводилось бывать в оставленных населенных пунктах. Один я запомнил: здание школы было оборудовано под склад. Вокруг брошенных частных домов, во дворах которых лежали детские велосипеды, игрушки, стояли мотоциклы, порой бродили одичавшие лошади и коровы. Не скажу, что животных было много. Им сложно было выжить без человека.

Мы работали непосредственно на территории АЭС: были дезинфекторами, расчищали колодцы подземных коммуникаций, чтобы другие специалисты смогли добраться до труб и запорной арматуры. Продолжительность трудовой смены зависела от уровня радиационного загрязнения. Лично у меня – сорок три выезда на станцию.

Бывали случаи, когда автобус, на котором нас привозили, проезжая через контрольно-пропускной пункт уже после смены, начинал «пищать». Срабатывали приборы, определявшие уровень радиации. Тогда нас пересаживали в другой транспорт.

Кстати, у каждого из нас имелся личный дозиметр, но эти приборы оказались 1945 года выпуска. Поэтому были не так точны, как более современные или импортные. И более опытные товарищи давали нам советы, как защитить себя от радиации. Например, не носить лепестковые респираторы: считалось, что на них радиация накапливается. Так это или нет, но через год после возвращения у меня действительно начались проблемы с зубами.

За исполнение служебного долга в зоне отчуждения Виктор Куприянович, как и большая часть его новотроицких товарищей, вместе с которыми он в мае 1987 года отправился в Чернобыль, был награжден Орденом Мужества.

Разведчик-дозиметрист

Осенью 1987 года Николай Клюкин, работавший слесарем на железной дороге, готовился провожать в армию старшего сына, но вышло так, что он сам был призван раньше. В ноябре мужчина получил повестку в военкомат, прошел медкомиссию, а затем – после небольшого курса подготовки – его отправили в Чернобыль. 

Николай Геннадьевич оказался в одном из наиболее зараженных мест – не просто в тридцатикилометровой зоне отчуждения: село Корогод, где располагалась его часть, находилось всего в тринадцати километрах от Чернобыльской АЭС.

– Я служил разведчиком-дозиметристом, – говорит Николай Геннадьевич. – Мы с товарищами измеряли уровень радиации в различных локациях, на основе наших данных составлялись карты и документы, необходимые для работы других ликвидаторов. Обследовали и городские здания, но главным образом – административно-хозяйственные объекты на территории АЭС. Это была очень опасная работа, но никто из наших ребят не жаловался: мы понимали, что выполняем важную для страны задачу. 

Мы жили в здании бывшей школы, в каждом классе располагалось по пять-шесть человек. Было достаточно уютно. Кормили нас очень хорошо. Правда, лично мне очень не хватало выдаваемого по норме сахара: я очень люблю сладкий чай.  В свободное время отдыхали и играли в шахматы, шашки. 

В село практически не выходили. Это не приветствовалось, скажем так. Да и времени на прогулки не было. И все же, как-то раз мне довелось побывать в некогда жилом доме. И я хорошо это запомнил. Опустевшие комнаты произвели угнетающее впечатление. Оставленная посуда на кухонном столе, игрушка на детской кровати, книги на полках, – все выглядело так, словно хозяева этого дома только-только вышли по своим делам. И само жилище выглядело довольно чистым, ухоженным. Но при этом было понятно: комнаты уже никогда не наполнятся людскими голосами.

Николай Геннадьевич и его товарищи практически ежедневно наблюдали последствия радиационного заражения: погибшие птицы на улицах, мыши на территории так называемого могильника. И уже находясь на службе, Н. Клюкин ощутил воздействие радиации на себе – появились «стреляющие» головные боли.

Фото: предоставлены городской общественной организации «Чернобыль» Новотроицка, Мариной Кирсанкиной